Отец Анны Франк и грибы расширения сознания

Киносъемка инсценированной демонстрации в экспозиции Юрия Лейдермана
Режиссер: Андрей Сильвестров. Оператор: Александр Тананов
 

12 – 13 мая, среда - четверг, 17.00 - 19.00

ГЕОПОЭТИКА

(Отец Анны Франк и грибы расширения сознания)

Это призрак идеологии, пробрасываемый наугад, будто узкой кремнистой пластинкой в чье-то окошко пробрасываемый. Это идеологические выбросы, капельки, инвективы, движущиеся в поисках какого-то пустотного просветления, когда идеология становится просто зависающей метафорой, организующей то ли разрыв, то ли комочек смысла. Это нечто подобное переходу от честной прогрессивной буржуазной эклектики к внеположному, наплевательскому, орнаментализирующему арт-нуво.

В общем, это идея сделать так, чтобы этнос, политика, расы, народы (которые полагаются такими нерушимыми основаниями любого вымысла) сами превратились бы в вымысел, в несуществующие субъекты — подобные овальцам, коробкам, комочкам, шкафам в полутьме. Какие-то гении чертополоха, повелители кефирных грибков.

Нации вместо цветов, констелляции русского, еврея, грузина, подобные абстрактным композициям Марко Ротко и Барнетта Ньюмена. Политические инвективы коих следует понимать исключительно как поэтические инвективы. В общем, размазать геополитику по геологии и поэтике.

Впрочем, сама "политика", как учил Хайдеггер, изначально связана с полисом, городом, с мистическим актом учреждения света и дистанции, учреждения толкования, дружеских толков и, - соответственно, неминуемо, - кривотолков. То есть, политика это и есть в общем-то поэтика – по Хайдеггеру. Равно как и по Делезу – когда он говорит о "безличных возможностях, физических и ментальных, которые сталкиваются друг с другом и вступают в борьбу, как только пытаются достичь своей цели, а сама эта цель осознается только в этой борьбе. В этом смысле само Бытие является политикой." Так пыльные углы, подтеки кофе, изгибы народных орнаментов сталкиваются и вступают в борьбу, но там же, среди них, по касательной к этому копошению мелькают самые отчаянные, страшные вопросы - и смертная казнь, и холокост, и как нам обустроить Россию. Конечно, ужас истории, навязчивость памяти, дребезжание идентичностей –все то, что производится коллективным сознанием – все равно связаны с нашими геопоэтическими абстракциями, будто неким стебельчатым швом, пупочным канатом, который невозможно перерезать. Однако они могут замереть в этих предумышленных композициях, лишиться политических смыслов, зависнуть в неотчетливой полумгле, подобно освобождающему хлопку одной ладонью.

Да, это может напомнить "эстетизацию политики", в коей обвиняли фашизм Брехт и Беньямин. И в самом деле, национал-социализм пытался перейти от геополитики к геопоэтике, однако копая все ниже и ниже уровня жизни, и соответственно возводя жизнь к чему-то все более значительному и чудовищному. Наш переход, напротив, это белая магия, Давид Копперфилд и цирковой медвежонок на одном бревне, –  пустой, орнаментальный переход "выше" уровня жизни, приводящий ее к чудовищно-незначительному, к какому-то дурашливому "красному на белом на красном" или к совершенно индиффирентным "семи неграм, смотрящим в молоко".

Жертвы Катыни и жертвы Хатыни встречаются на пыльной дороге в пригороде Кейптайна. А над ними в головах блещет какой-то неясный орнамент: толстые стебельчатые линии с шипами, в беспорядке изгибающиеся, пересекающие себя, и блеклые треугольные звезды в самых разреженных местах.

Так и геопоэтика – это реестры, арабески вымысла, будто случающегося на самых окраинах мира, с его изнанки, однако энергию представления своего они черпают, отсасывают из коллективного сознания, из его собственных домыслов. Наш безответственный мальчишеский бред будто оказывается заподлицо с тупыми, злостными манипуляциями политиканов. Будто ветвятся какие-то веточки, райские яблочки, аннигилирующие политику.

Деревья в городе не думают о названиях улиц, о планировке, о последствиях, они просто растут вверх. Так и у нас – очерки с той стороны мироздания, смирно, мощно, просто растущие вверх.

В конце 90-х годов шотландский поэт Кеннет Уайт основал на юге Франции "Международный институт геопоэтики", выпускающий соответствующий альманах и другие печатные издания. Однако речь в них идет по большей части о пресловутом "номадическом сознании", объединении естествознания с литературой и академических верлибрах в духе Уитмена. Впрочем, все это слишком "поэтично", чтобы спорить о приоритетах, в свое время "геопоэтикой" называли даже непризнаваемую теорию движения континетальных плит. Скажем только, что наша "геопоэтика" в первую очередь находится в свободных и извращенных отношениях с "геополитикой", она следует к далеким окраинам мира, пользуясь энергией исторических событий, но ничего не выражает, не значит – возможность, пребывавшая еще до мира или остающаяся после него.

Как-то я увидел свадебную фотографию отца Анны Франк – после войны он переехал в Швейцарию и там, в начале 50-х, женился вторым браком на женщине, тоже пережившей Холокост. Два пожилых человека, нарядно одетые, улыбающиеся. И я подумал: "Как же так?! Он потерял всю свою семью. Он не смог спасти свою любимую, гениальную дочь. И даже – еще горше – он прославился благодаря ее смерти и вынужден жить, сознавая это. Как же он может улыбаться!?". Ну, каждый из нас, понимает, что это возможно и должно. И в то же время, разве кто-то может объяснить: КАК ЭТО ВОЗМОЖНО?!

Или вот еще в своих воспоминаниях отец Анны Франк описывает трагикомичный момент – когда  их убежище было раскрыто и появились немцы, вахмистр, вдруг увидев во время обыска в шкафу его офицерскую форму времен 1-й Мировой, вытянулся и отдал честь. Что, естественно, не помешало отправить их на сборных пункт и в концлагерь. И я подумал: допустим, эмигрировали бы они в начале 30-х из Германии не в Голландию, а в Советский Союз, этого всего могло бы не случиться. Но сразу же сообразил, что, скорее всего, случилось бы примерно то же самое, только еще раньше – во время чисток 1937. Но между этим "что так, что так" – гвоздик жалкой доблести, сопротивления, спасения, карьеры – невозможный портрет отца Анны Франк в буденовской форме.

Будто задача свихнувшегося де Кирико или оборзевшего Ротко – на отца Анны Франк надеть красноармейскую форму…

Не столько утопия, сколько фантастика – вне причинно-следственными связей, интерпретаций, ожиданий и пояснений. Свободно мелькающее, незаведомое и незавершенное событие, возможность события, мелькание мелькания.

И все это с неизбежностью через какой-то вымороченный, дилетантский театр – "материальная культура" на уровне оперетты, народные костюмы вместо народов. Бурнусы, чалмы, сапоги, каскетки вместо ракет.

Может быть единственной обязанностью отца Анны Франк после освобождения стало носить по улицам Амстердама расширения сознания грибы – по мостовой, по трамвайным путям, ни в нос, ни в заступ не попадая ногой. А за ним толпа небольшая - пестрая, голубая, в восточных костюмах, но без оглядки, без клея - все должно быть просто вот так.

Ошметки человечества, допрыгнувшие до  безмятежного будущего, до его амнезии, врачи-рыбаки у темнеющей реки. Пыль мальчика, колеса мальчика, колени мальчика. Эскимос, который рифмуется с Холокост. Одетый в шубу с выпушкой, камлающий, украшенный лентами.

Дидактические комбинации, лишенные судьбы. Но может быть, это и есть тот пейзаж, о котором мечтали просветители и анаморфисты.  Да и зачем нам судьба! Пусть будет просто этот сад, эта девочка, нелепая буденовская атака в полях, отец Анны Франк в буденовкой гимнастерке. Хотя здесь есть и судьба – но она как пуговица, карман, застежка.

 Юрий Лейдерман

на сайте