Лаврентий Бруни – БАЛЕТ

Натурное рисование нынче не в чести – его навыки, можно сказать, стремительно

утрачиваются, а пластическая рефлексия по поводу прикосновения к поверхности часто

трактуется как нечто несвоевременное. В данной ситуации обращение Лаврентия Бруни,

художника, входящего в круг актуального искусства, к балетным штудиям, выглядит почти

вызовом господствующему вкусу – в пользу традиции более давней.

Впрочем, как давней, так и косвенной, боковой. Пунктир балетных увлечений русских

художников пролегает как сибаритский и в каком-то смысле аристократически

необязательный – соответствующий сугубо аристократическому, «придворному» статусу

самого балета. От рисунков Петра Басина, изображающих танец Марии Тальони или

«балетов» Федора Толстого до работ художников из «Мира искусства», в совокупности

обеспечивших триумф «Русских сезонов», что в первой четверти ХХ века открыли Европе

русский балетный театр; можно вспомнить, что и в художественной династии, которой

принадлежит Лаврентий Бруни, подобные интересы тоже встречались – оформлением

балетных спектаклей много лет занималась, например, Татьяна Бруни, серию рисунков

«Балет» в 1925 году создал Лев Бруни. Так что, с одной стороны, автор вписывается в некую

общность как бы естественным и наследственным образом; с другой же – опыт современного

искусства осложняет его подход к теме новыми обертонами.

Прежде всего, эти рисунки – большие. На пути от эскизов, фиксирующих репертуар

поз и ракурсов с максимальной точностью, до конечного результата натура теряет

отчетливость, — линия уже не изображает, но выражает движение, и размашистый жест

кисти, забывшей о частностях, превращает фигуру балерины в каллиграфический знак.

Балет и вправду сродни каллиграфии – арабески тела вычерчивают в пространстве

фантастические конфигурации, и рука художника, отпущенная на волю – от плеча! – как бы

стремится отозваться на саму динамику этого «телесного рисования». Что почти невозможно

– ибо и балетная пластика как таковая относится к области невозможного, мыслимого лишь в

мечтах. Зато получается отразить в рисунке парадоксальность тех посылок, на которых

зиждется «мечтательность» — мощь и силу, на выходе порождающую «пух от уст Эола»,

железную дисциплину тела, фундирующую летучую импрессионистичность фрагментов, из

которых состоит танец, эфемерность как бы случайной формы, за которой угадывается тем

не менее классическая неизменность именно этого, правильного и отточенного в

бесконечных повторениях «па».

Процессуально открытое рисование, позволяющее ощутить

темп работы и хранящее в своем ядре непосредственное обаяние наброска, балансирует

между фиксацией формы и попытками уловить вспышку, момент перехода и перемены

состояния формы. Можно сказать, пользуясь балетными терминами, что в листах

Лаврентия Бруни «элевация», безусловно, держится на «апломбе»: за свободными потеками

краски и полетом линий есть ощущение «осанки» самого рисунка – его конструкции и

структуры, а еще – плотно стоящих пуантов, которым только предстоит оторваться от земли.

Художнику позировали примы-балерины Большого Театра – Мария Александрова,

Мария Аллаш, Анастасия Горячева, Елена Андриенко, а также Анастасия и Ксения

Шилоджан. Мы не видим их лиц, но видим очерки танца и очерки тела, образующие

совокупную энергетическую ауру под названием «классический балет», который, по слову

поэта, «есть замок красоты». Слово «классический» в данном случае подразумевает и

непременную отсылку к нормам красоты – и к тем устоявшимся изобразительным матрицам,

в которых заведомо существует избранная натура, и к самой культуре поверхности,

позволяющей аранжировать любое пятно в необходимый для целого звук. Отрадно

сознавать, что все это в рисунках есть: рефлексия по волшебной легкости одного искусства

оборачивается легкостью искусства другого, отзывающегося. Подобно тому как труд

балерины не виден глазу зрителей, за артистической экспрессией и конечной

безошибочностью графики невозможно усмотреть следы серьезной подготовительной

работы. И в классических интерьерах усадьбы Муравьева-Апостола, бескорыстно

предоставившего выставке «место жительства» и взявшего на себя труд ее устройства, эти

листы, не нагруженные излишне плотной «материей» – современные версии классической

темы — будут выглядеть весьма уместно.