Views Comments Previous Next Search

«Стертые метафоры» – шаблоны познания

98509
НаписалВиталик21 марта 2009
98509

Вопрос самоидентификации всегда был одним из важнейших для всей человеческой культуры в целом. Мышление человека является предметом настолько скрупулезного анализа  еще и потому, что любая попытка адекватно сформулировать понятие «человек» напрямую сопряжена с необходимостью моделирования общих принципов мыслительной деятельности.

Но самоидентификация невозможна без отделения мира, а значит и его осмысления. Именно мышление и является механизмом анализа и интерпретации окружающей среды. Мы воспринимаем окружающий мир при помощи понятийной системы, которую  вырабатываем в процессе нашей мыслительной деятельности. Познавательный аспект невероятно важен в системе мышления человека в целом, потому что познание - непосредственные «взаимоотношения» человека с окружающим миром. От специфики познавательной деятельности зависит в какой реальности этот человек существует.

Какие методы  он использует в своей познавательной деятельности? Как выделить закономерности в интерпретации людьми мира?

Одним из путей ответа на данные вопросы является рассмотрение языка как инструмента коммуникации, основанного на той же понятийной системе, что и наше миропознание. В этом случае исследования языка становятся для нас источником данных о том, что представляет из себя эта понятийная система.[1] Язык не просто становится отражением этой понятийной системы, более того, он и является основным ее носителем.

В языке закреплены не просто различные ее элементы, но закономерности и связи всей системы в целом. Например, мышление человека основывается на возможности абстрагировать те или иные свойства от объекта, который ими обладает. Так абстрактная категоризация позволяет нам мыслить цвет как независимое от наделенного им объекта свойство. Мы понимаем, что значит «белый», не представляя для этого фарфоровую чашку или, скажем, кусок известняка. Подобные абстрактные понятия закреплены именно  в языке.

Самопополняемость человеческой понятийной системы тоже во многом обязана возможности абстрагировать свойство от объекта. Только благодаря этой возможности человек обладает  различными вербальными механизмами обогащения собственной понятийной системы .

 Важнейшим механизмом такого характера является метафора. С ее помощью, сталкиваясь с доселе неизвестным, человеческое сознание пытается интегрировать его в свою понятийную систему, включив его в ту или иную категорию соответственно тем свойствам нового объекта, которые были абстрагированы и изучены до этого. Так общее свойство становится основанием для смены объекта рассмотрения: сумев включить объект (будь это хоть процессом) в определенную категорию, сознание начинает исследовать его по схемам, которые находит адекватными для этой категории.

Метафоры настолько прочно встроены во всю понятийную систему, что некоторые исследователи языка делают вывод о том, что «наша обыденная понятийная система метафорична по своей сути»[2]. Так,  кроме метафор, используемых обдуманно, существуют «стертые метафоры», встроенные в язык настолько прочно, что человек уже не воспринимает их в качестве метафор.

Но если в случае использования метафоры в рациональном познании мира человек делает это осознанно («Употребляя слово в несобственном смысле,  мы помним, что он — несобственный» - поясняет Ортега-и-Гассет[3]), воспринимая границы адекватности замены, то в случае использования «стертых метафор», которые по факту стали языковой составляющей, вопрос уместности работы в логическом пространстве аналогии стоит очень остро.

Так, осознавая всю опасность слишком тесного сопоставления объектов, общность категориальной принадлежности которых формируется рядом определенных свойств, авторы некоторых религиозных текстов определяли границы аналогии на вербальном уровне. Например, когда авторы Вед хотят сравнить крепкость объекта с крепкостью скалы (т.е.создают логическое пространство на основе понятийной категории, образованной вокруг абстрагированного свойства), они формулируют это таким образом, чтобы читатель не смог провести полной аналогии: «крепкий, но не скала». Можно привести множество подобных примеров («Река ревет, но не бык; царь добр, но не отец»).[4]

Необходимо отметить, что в естественном языке сложилась принципиально противоположная ситуация. Метафоры, прочно интегрированные в него, зачастую даже не воспринимаются таковыми. Но если именно они в определенном смысле детерминируют границы того логического пространства, в котором мы воспринимаем объект или рассуждаем, то так ли безразлична нам их «стертость»?

Ведь если принять тезис о том, что наша понятийная система во многом метафорична,  очевидно следствие: метафора так или иначе определят процесс нашего мышления, поведения и структуризации повседневного опыта.

Во взаимодействии со «стертой метафорой» процесс этого детерминирования скрыт, он не осознается.

Не рискуем ли мы  в этой ситуации потерять необходимое в использовании  метафоры осознание ее двойственности — сопоставление не должно быть абсолютным. Если человек не осознает, что прибегает к «стертой метафоре», то, сочтя исследуемый объект тождественным исследованному и предложенному метафорой, он неосознанно создает понятийную категорию, в которой элементы могут быть связаны несколько сильнее,чем в действительности. В этом я вижу главную сложность взаимодействия со«стертыми метафорами».

Задачей написания этого текста является попытка понять, насколько же сильно скрытая метафоричность нашей понятийной системы определяет внутриязыковые познавательные схемы?   

 

Формирование «стертых метафор» в языке и роль, которую они играют.

Для того, чтобы понять в какой мере использование «стертых метафор» является  шаблонизацией познавательных процессов, необходимо проанализировать то,  что они из себя представляют и для чего образуются.

Для этого стоит уточнить, что метафорой является аналоговый перенос смысла с одного термина на другой, имеющий определенное основание (например, какие-либо абстрагируемые свойства).

Важно понимать,что случаи подобного переноса, воспринимаемые нами как метафоры, могут и не быть таковыми. Это происходит, когда слово, в результате определенной языковой эволюции уходит от своего первоначального значения, начинает обозначать вещи совершенно другие. Именно с подобными ситуациями мы сталкиваемся, когда взаимодействуем с большинством устаревших слов, уже потерявших свое значение для нас. Приводя примеры подобных явлений, Ортега-и-Гассет называет в том числе «монету». Слово «монета» изначально было прозвищем римской богини Юноны. При ее храме была служба чеканки, которая и перетянула значение слова «монета» в область денежного оборота.[5] Вполне очевидно, что в данном случае никакой речи о метафоре быть не может.

Но с другой стороны, «стертые метафоры» не воспринимаются нами в языке именно потому, что связь с эмпирическим основанием метафоры трансформировалась. В случае со стертыми метафорами эта связь может быть либо деформированной (из-за языковых, понятийных или исторических изменений), либо настолько очевидной, что сам факт переноса становится незаметен.  В любом случае, речь идет о том, что в использовании «стертых метафор» подобная связь не является продуктом конкретного сознательного акта проведения аналогии.

Но характеризуя «стертую метафору» только лишь через пассивность связи сопоставления мы легко можем ошибиться в ее «опознании».

Приведу пример: когда мы видим, что кто-либо не работает или работает плохо, мы часто говорим: «он бьет баклуши». Говоря «он бьет баклуши», мы уже не переносим первоначальное значение этой фразы на рассматриваемый процесс: мы не представляем, что такое «бить баклуши», это действие для нас лишено смысла, а следовательно лишено и любых свойств. Мы никак не можем перенести свойства этого действия на конкретную ситуацию, потому что для нас никаких свойств нет. Тем не менее, я утверждаю, что это метафора: перенос свойств уже был произведен тогда, когда это выражение имело смысл: битьем баклуш называли процесс заготовки деревянных плах, из которых мастера в последствии могли выдолбить ложки и посуду.Заготовка баклуш считалась очень примитивной работой, не требующей мастерства.

Заготовками баклуш чаще всего занимались неполноценные с трудовой точки зрения люди; фактически это не воспринималась как настоящая работа. Соответственно перенос осуществлялся на основе абстрагирования таких свойств этого процесса, как отсутствие необходимости в напряжении, концентрации для совершения подобной деятельности.

Метафора эта закрепилась окончательно и теперь рассматривается уже в контексте исторически сложившихся особенностей языка, то есть как данность. Помогает ли она нам исследовать  определенные свойства рассматриваемого действия? Безусловно.

Является ли она «стертой метафорой», изнутри определяющей шаблон нашего исследования? Ни в коей мере.

В данном случае,  мы имеем дело скорее с «мертвой метафорой». Ведь эффект метафоры возникает только тогда, когда старый смысл слова еще не исчез.[6] В данном случае, метафора была живой (т.е. оставалась метафорой) ровно до тех пор, пока не окостенела в тесных рамках фразеологизма, до тех пор пока наполненность сопоставляемого не исчезла из нашей понятийной системы.

Суть «стертой метафоры» скорее в том, что процесс сопоставления как бы выходит за скобки ее использования. Так одним из самых распространенных примеров «стертой метафоры» является словосочетание «ножка стула». Все мы прекрасно понимаем, каким образом можно сопоставить эту деталь мебели с конечностями живых существ, но не активизируем  аналогию каждый раз при использовании этого выражения.

Важен номинативный характер большого количества «стертых метафор». Расширяя понятийную систему на вербальном уровне, человек фиксирует в языке новые объекты и явления, нормализуя метафору. При описании новых материальных объектов появляются такие понятия как «горлышко бутылки», «анютины глазки», «совковая лопата». Еще шире метафора используется для определения особенностей  процессов и явлений: «дождь идет», «ветер дует», «солнце садится», «сердечный удар», «лунная дорожка», «языки пламени».

Определить же абстрактные понятия (эмоции, метапонятия и т.д.) без использования метафор не представляется возможным вообще: «речевой оборот», «радостное утро», «стертая метафора».  Стоит отметить то, что много «стертых метафор», описывающие специфические объекты или процессы, становятся признанной терминологией («грудная клетка», «поток сознания», «белок глаза»,«скачок давления»). Основание для сопоставления может быть принципиально разным: физическая форма (как в случае например с «совковой лопатой»), цвет («белок глаза»), направление движения («солнце садится») и так далее.

Кроме номинативных функций «скрытые метафоры» могут нести ориентационный смысл.[7]

В этом случае отсутствует упорядочивание понятия через термины другого, но тем не менее  существует организованная система, корреляция к которой вызывает перенос определенных свойств.

Так, употребляя выражения «прочно стоит на ногах», «идеи витают в воздухе», «резкий спад», «упал духом», мы в первую очередь апеллируем к скрытым в языке ориентационным метафорам. В западной культуре, например, вполне очевидно наличие скрытой метафорической установки «хорошее—вверху», «плохое—внизу», «прошлое—сзади»,«будущее — спереди» и так далее. Подобные метафоры чаще всего имеют физическое основание (так, больной лежит, т.е внизу; когда человек растет, он становится выше; западная традиция интерпретирует время линейно, через метафору движения, а человек движется вперед и так далее). Ориентационные метафоры координируют понятие в пространстве, дают ему пространственную ориентацию, но связь  с физическим обоснованием тоже не всегда ощущается прямо.

Большая часть «скрытых метафор» является, так называемыми, «онтологическими метафорами».[8] Как раз онтологические метафоры и позволяют работать с абстрактными понятиями, в той или иной мере опираясь на опыт взаимодействия с физическими веществами или процессами. Именно этот класс «скрытых метафор» позволяет нам мыслить движение солнца,  анализировать экономические и социальные явлений как материальные сущности, или наделять атрибутами пространственных и временных отношений абстракции из области мышления и эмоциональных переживаний. Так, используя онтологические метафоры, мы говорим о том, что «любовь сводит нас с ума», «в скором времени мы победим голод». В данном случае, мы наделяем исследуемое понятие отдельной сущностью, чтобы интерпретировать процессы, в которые оно вовлечено с позиции тех процессов, которые могут произойти с нами.

 

 Системное образование «стертых метафор».

Очень важно отметить, что на основе метафор (онтологических и ориентационных в том числе) в языке закрепляются целые метафорические системы. Ядром данных систем являются структурные (определяющие структуру системы) метафоры: приведу классический пример — метафору «любовь есть музыка души». Здесь мы имеем дело с нормальной метафорой, но она образует целое семантическое гнездо интерпретаций различных аспектов этого человеческого чувства и его проявлений. Мы можем столкнутся с такими формулировками как: «сердце поет», «любовная симфония», «песни души», «любовная прелюдия», «ноты страсти» («в ее голосе слышались нотки страсти»). Можно привести еще более удаленные от первоначальной структурной метафоры аналогии.

При использовании периферийных понятий подобных семантических гнезд чаще всего первичная структурная аналогия теряется, и вот перед нами богатый ряд «стертых метафор».

Но при работе с этими «стертыми метафорами» используются логические связи, детерминированные структурой активного семантического гнезда, то есть той вербальной системы аналоговых понятий в которой эти метафоры находятся. Используя метафору, можно сказать, что даже самый маргинальный птенец все равно живет по законам всего гнезда.

О каких же законах идет речь? Проанализируем семантическое гнездо упоминавшейся выше  распространенной структурной метафоры «время есть движение». Как я уже говорил, основанием данного сопоставления является укоренившееся в западном мышлении линейное представление о времени.

Находясь в логическом пространстве этой метафоры, мы употребляем такие формы как: «время бежит», «прошел час»,  «вчерашний день остался позади». Если расширить область рассматриваемого, то на периферии данной системы мы сталкиваемся с фразами «впереди новый день»,  «секунды ползут одна за другой»,  «час пролетел незаметно». Уходя еще дальше, мы встречаем как абсолютно удаленные от первоначальной аналогии метафоры, такие как «зима пришла», так и сознательную поэтическую игру, например у Поплавского «время медленно падает в сад». Казалось бы, нас не интересует последний пример,так как метафора Попалавского не является «стертой», однако нас в данном случае скорее волнует то, что это поэтическое сопоставление тоже существует по законам всего семантического гнезда в целом. Художественный прием здесь заключается не в том, что автор использовал метафору движения по отношению к времени (по-другому нам достаточно сложно воспринимать эту абстрактную характеристику), а в намеренной гиперболизации ее «стертости». Красота этого образа достигается именно актуализацией связи «стертой метафоры» с семантическим ядром. Поэт гиперболизированным удалением от этого ядра обращает наше внимание на подобную связь,  возрождает ее в нашем восприятии,и метафора перестает быть «стертой».

Важно и то, что многообразие «стертых метафор» порождает обратную связь с первоначальной структурной метафорой: будучи органично встроены в естественный язык, «стертые метафоры» не просто теряют видимую связь с семантическим ядром системы, но и, напротив, воспринимаются как аргументы, доказывающие полноту и точность базовой структурной метафоры.  Таким образом, воспринимая время как движение, мы рискуем потерять возможность интерпретировать его с другой стороны, воспринимая его, например, как пространство («далекие годы», «ближайший час») или ценную вещь («уделите мне немного времени», «я теряю время»). Но, если различные интерпретации времени  уже прочно закреплены в языке, то в случае взаимодействия с другими семантическими гнездами ситуация может быть принципиально иной. Так Ортега-и-Гассет в своей работе «Две главные метафоры» пишет о том, как основополагающая гносеологическая метафора античности (сознание есть вощенная дощечка, и, соответственно, сознание есть впечатление) была полностью смещена гносеологической метафорой средневековья (сознание есть сосуд, и, соответственно, сознание есть творчество).[9]

Таким образом, при моделировании метафизической реальности через метафоры, связи, формирующие единое пространство активного семантического гнезда (той систем, в пределах которой мы работаем), в той или иной степени определяют подход к интерпретации философского концепта, иными словами, метафора на вербальном уровне формирует точку зрения аналитика. Точка зрения в этом смысле является стартовой позицией для интерпретации реальности.

 

Обратная связь языка и познания.

Говоря о метафорах, как способах моделирования и фиксации познавательных схем в языке, мы, говоря откровенно, рассматриваем ситуацию достаточно однобоко.

Как был уже сказано выше, имеет место быть и обратная связь: язык, со своей стороны, влияет на интерпретацию мира, на формирования особенностей познавательных актов человека, и «стертая метафора» играет в этом не последнюю роль. 

Мышление использует метафоричную систему понятий в процессе познания мира, и, соответственно, если метафора активным образом воздействует на постоянное развитие этой понятийной системы, то она таким образом воздействует и на самопознание.

Речь идет здесь как о «механической» эволюции (в которой путем словообразования или семантической трансформации смысл и взаимосвязи понятий начинают меняться), так и о образовании новых структурных метафор, образующих новые семантические гнезда, а следовательно и «стертые метафоры». Более того, работа внутри существующих семантических гнезд определяет те или иные формы познания.

С давних пор мыслители ощущали эту неразрывную связь между языком и познанием. Так в Китае появилась Школа разделения имен, предложившая так называемый «парадокс белой лошади». В этом парадоксе остроумно доказывалось, что рыжая лошадь не является лошадью (каждая лошадь может быть белой, рыжая лошадь не может быть белой). Мне кажется, что этот парадокс необходимо трактовать как доказательство необходимости непосредственной, номинальной связи языка с реальным миром. Этот пример показывает, что в действительности дело обстоит несколько не так: логические манипуляции в сфере языковых понятий позволили нам изменить реальность. Парадокс этот можно демонстрировать и как пример «антиметафоры», ведь он основывается на сложности абстрагирования необозначенного атрибута. В действительности, у этого парадокса просто некорректная формулировка. На самом деле только лошадь, цвет которой еще не определен, всегда может быть белой.

«Стертые метафоры» могут декларировать правила познания реальности именно потому, что они скрыты. Легко не заметить метафоричность формулировки, работая, например, с термином. Так некоторые люди думают, что «поток сознания» обязательно имеет временную протяженность, а «рождение демократии» в России произошло в страшных мучениях роженицы.

Идея неразрывной связи языка и познания присутствует и у одного из величайших мыслителей XX века — у Людвига Витгенштейна. В ранних работах он писал о необходимости создания идеального языка именно для того, чтобы язык абсолютно соотносился с миром, т.е. не искажался процессом познания. Идеальный язык для него тот, который зеркально отражает логическое пространство сознания, наполняемое миром, со всеми логическими связями и так далее. Так идеальный язык должен быть сознательно очищен от метафизических понятий, так как в мире таких понятий нету. В естественный же язык благодаря метафорам включены понятия, которых нету в мире. Понятия эти синтезированы с помощью аналогового мышления и именно поэтому, функционируют не по тем законам, которые отражены в языке. Именно поэтому идеальный язык, по Витгенштейну, должен быть определителем границы между жизнью и мыслью.

 

Проблема искажения  познания  различными языковыми формами кажется мне очень серьезной. Каждый мыслящий человек хочет быть уверен в автономности своей познавательной системы, ведь если система не автономна, посторонние влияния искажают и результат.

Именно поэтому, так важно определить факторы, в той или иной мере воздействующие на результат познания.

Метафора является одним из мощнейших познавательных методов, но если она используется неосознанно, как в случае со «стертыми метафорами», то это может привести к неожиданным и нежелательным результатам. Мне кажется, невозможно очистить естественный язык от «стертых метафор», тем более это и не нужно (именно потому, что язык носитель не только понятийной системы, он еще и носитель всего вербального наследия). И если мы имеем возможность находится лишь в естественном языке, необходимо прививать внимание не только к логическим конструкциям, которые позволяют нам конструировать целостную реальность вокруг себя, но и к формулировкам посылок, которые мы закладываем в основание нашего миропознания. Как и любой инструмент, метафора не терпит неумелого использования. Любой, для кого важно мыслить шире, чем предлагают традиционные познавательные схемы, должен понимать, насколько ответственно необходимо подходить к работе с носителем нашей понятийной системы — языком.

[1]    Лакофф Дж., Джонсон М.  Метафоры, которыми мы живем.\\ Теория метафоры. - М., 1990.

[2]    Лакофф Дж., Джонсон М.  Метафоры, которыми мы живем.\\ Теория метафоры. - М., 1990.

[3]    Ортега-и-Гассет Х. Две главные метафоры\\ 

[4]    Ортега-и-Гассет Х. Две главные метафоры\\ 

[5]    Ортега-и-Гассет Х. Две главные метафоры\\ 

[6]    Суровцев В.А., Сыров В.Н.Языковая игра и роль метафоры в научном познании.

[7]    Лакофф Дж., Джонсон М.  Метафоры, которыми мы живем.\\ Теория метафоры. - М., 1990.

[8]    Лакофф Дж., Джонсон М.  Метафоры, которыми мы живем.\\ Теория метафоры. - М., 1990.

[9]    Ортега-и-Гассет Х. Две главные метафоры\\

Это не копипаст! Это моя статья.

Рассказать друзьям
9 комментариевпожаловаться

Комментарии

Подписаться
Комментарии загружаются
чтобы можно было оставлять комментарии.