Утешительный диагноз: «Меланхолия» Ларса фон Триера

Прошлогодний «Антихрист» Ларса фон Триера провоцировал кинокритиков и зрителей: с первых кадров — смерть ребенка, дальше безумие матери, дьявольская природа, «Хаос грядет» из пасти облезлого лиса — все это казалось таким громким, что следующая картина просто не могла «перебить» прошлую. Но оказалось наоборот — новый фильм с амбициозной задумкой рассказать о конце света снят в похожей манере, разве что провокаций стало меньше — Триер уже понял, что может как угодно вертеть зрителем, повторяться ему всегда скучно. При этом скандальный образ режиссер решил поддержать, рассказав в Каннах о том, как он понимает Гитлера. Перед просмотром фильма стоит выбросить из головы заголовки таблоидов и смотреть кино с чистого листа. 

   
«Меланхолия» рассказывает о двух сестрах: депрессивной Жюстин (Кирстен Данст), ее можно понять — у нее свадьба, и нормальной — если не считать такую характеристику комплиментом — Клер (Шарлотта Генсбур). И о конце света. Взрыв с музыкальным сопровождением в виде начала немецкой оперы «Тристан и Изольда» можно посмотреть в начале фильма и потом гадать, случился ли он на самом деле или нет, что впрочем совсем бесполезно. В одном из интервью Триер говорит важную вещь: «Хичкок не хотел делать фильмы про то, кто убил, — неинтересно. Интересна психология: почему убил, зачем, как на это реагируют...», поэтому в «Меланхолии» он раскрывает финал в начале совершенно сознательно. Понятно, что Триеру, как режиссеру, интересна психология даже не внутри фильма, а снаружи — как реагируют зрители. И если «Антихрист» был фильмом, который менял что-то в зрителе, то «Меланхолия» по сути ничего не меняет — скорее ставит диагноз в зависимости от реакции.

    
Любить планету — примерно об этом, можно сказать, «Меланхолия», и неважно какую — можно Землю, можно Меланхолию, главное, чтобы масштаб был таким большим, что обнять нельзя

     
Реакций, если не считать статистические погрешности, две: первая — восхищение и радость и вторая — наоборот. Истинно триеровская, конечно, первая: потому что если ты каждый день понимаешь всю тщетность существования, через горечь этого понимания ты выходишь на новый уровень — с радостью, без суеты, с возможностью наблюдать за всем вокруг, не теряясь в давке других, таких, одним из которых ты был до того, как понял, что торопиться некуда. Кроме прочего, ощущение «отсутствия», рождает истинную любовь без искусственности человеческих ритуалов. Об этом говорит мать Жюстин в начале фильма, тем самым обесценивая свадьбу главной героини и открывая ей глаза на все, что на самом деле происходит на планете. Любить планету — примерно об этом, можно сказать, «Меланхолия», и неважно какую — можно Землю, можно Меланхолию, главное, чтобы масштаб был таким большим, что обнять нельзя, потому что «обнимашки» — человеческая традиция, которая сама в себе — ложь.

Вторая реакция, которая может остаться после фильма, — ощущение паники, когда земля уходит из под ног. Именно это случается с сестрой Жюстин — Клер, когда она понимает, что Земли не станет. Земли не станет, все тщетно, то, что сейчас произошло на экране, очевидно произойдет со мной, а люди — по сути насекомые, которые просто беспомощно стучат ножками, перевернутые на блестящую хитиновую спину, по крайней мере в масштабе Вселенной. Последние пятнадцать минут фильма Клер пытается спасти своего ребенка и себя, носится по собственному поместью и площадке для гольфа, вырывает у сына тарелку с оладьями, пытается завести машину, обманывает в первую очередь себя, пытаясь взять все под контроль. Так ведут себя все, стараясь получить и сохранить все, что нравится, — и это мешает быть счастливым, хотя, как бы извращенно это ни звучало (с Триером, опять же, по-другому не получается), счастливым без страдания быть нельзя. Как он сам говорит, «это такое чувство сладостной боли, подобное любви».

Та же самая любовь к универсуму, как может показаться, подводит Триера: не даром он говорит о фильме «Меланхолия», что он «слишком красив, чтобы быть хорошим». Глянцевая картинка, как кадры из модной съемки в журнале — продолжение игры, восхваление искусственности, над которой с таким удовольствием издевается Триер в самом конце картины, показывая тщетные усилия «нормальной» из двух сестер взять все в свои руки. Но и это на самом деле не до конца правда — да, его раздражает человеческая суета, ритуалы и другие глупости, но при этом он дает понять, что человек — неотделимая часть Вселенной со всеми его минусами и плюсами, а если так, то плюсов и минусов просто не может быть — есть только существование, которое каждый может себе облегчить, если только немного успокоится и посмотрит на небо в ожидании смерти.