«Полночь в Париже»: Кто? Кокто!

На этой неделе в российский прокат вышла «Полночь в Париже» Вуди Аллена — шестой фильм, снятый режиссером за пределами Штатов. В этой легкой и взбалмошной абсурдистской комедии Аллен отправляет в Париж типичных американцев, против которых выставляет парад первоклассных актеров, загримированных под культурных героев прошлого, а также супругу французского президента в роли экскурсовода. Обозреватель Buster Ольга Страховская делится своими соображениями о том, как Аллену удалось превратить Жана Кокто и Ман Рэя в гэги, понятные каждому зрителю.

Симпатичный романтик (Оуэн Уилсон) трудится в Голливуде, сочиняя сценарии для проходных фильмов — из-за этого у него есть деньги и хорошенькая невеста-материалистка из богатой семьи, но нет счастья. В идеальном мире он хотел бы жить в мансарде на Монмартре и быть великим писателем, как Хемингуэй или Марк Твен; проблема в том, что для этого у него слишком дурацкое имя — Гил Пендер, времена уже не те, роман не клеится, а невеста хочет дом в Малибу. Впрочем, в Париж он все-таки попадает: будущий тесть-бизнесмен вывозит туда все семейство за свой счет, но восторг Гила мало кто разделяет. Старшее поколение ужасается трафику и морщит нос от французских вин, невесту больше интересует антиквариат и случайно встреченный приятель-профессор (Майкл Шин), и лишь нашему герою хочется бродить под дождем, позабыв обо всем на свете. Напившись на дегустации, он сбегает погулять — и после полуночи оказывается на вечеринке, где все почему-то одеты по моде двадцатых, а за роялем сидит человек, страшно похожий на Коула Портера; потом знакомится с приятной четой писателей Фицджеральдов и к моменту, когда в кадре появляются Сальвадор Дали и Луис Бунюэль, совершенно перестает что-либо соображать.

Разумеется, Вуди прекрасно понимает, что делает. Если «Вики, Кристину, Барселону», где он проворачивал тот же самый трюк, кто-то еще мог рассматривать всерьез как мелодраму, то здесь уже точно не может быть двух мнений о том, зачем превращать город и нравы его жителей в карикатуру. Чуть ли не впервые со времен «Все, что вы хотели знать о сексе» Аллен с блеском и вдохновением занимается столь отменным и беззастенчивым дуракавалянием. Американцы — ограниченные идиоты (особенно республиканцы), самые умные — поверхностные псевдоинтеллектуалы, глубокомысленно изрекающие справки из Википедии про Версаль и Родена. Главный герой, в общем-то, тоже лопочущий банальности зануда, которому в беседе с Хемингуэем и девушкой мечты на ум приходят только самые общие фразы. Сам Хем, впрочем, тоже немногим лучше.

Каждый из этих персонажей в том или ином виде гулял по фильмам Аллена долгие годы — узнаваемо здесь все, вплоть до алленовских ужимок и повадок, которыми моментально обзаводится любой актер, попавший к режиссеру на главную мужскую роль. Костюмированный бал великих писателей и художников, которые по ночам начинают лезть на героя из всех парижских щелей, — тоже, конечно, полнейшая юморина и парад типажей. Некоторые превращаются в гэг одним появлением в кадре и упоминанием имени: Хемингуэй выпивает, бравирует армейскими байками и чуть что лезет драться, Пикассо истерит по-испански, Дали везде мерещатся носороги. К шуткам для ценителей искусства начала XX века Аллен подклеивает и немножко занимательного шарлатанского искусствоведения: Пендер подсказывает Бунюэлю сюжет «Ангела-истребителя», узнает тайну «Купальщицы» Пикассо и спасает брак Фицджеральда, чья жена собралась с горя топиться в Сене. Плюс история с бесконечными провалами во времени завершается почти дословной цитатой из «Иван Васильевич меняет профессию» с участием одного из Людовиков и дворцовой стражи.

Аллен с самоуверенностью образованного человека жонглирует именами, вроде бы ожидая, что любой его зритель точно знает, почему надо смеяться, когда в кадре мужчина и женщина представляются «Скотт и Зельда». С другой стороны, универсальный эффект этой обаятельной чуши в том, что Дали с Тулуз-Лотреком — такое же общее место, как и Эйфелева башня. Но даже в случае с Т. С. Эллиотом и Гертрудой Стайн налицо эффект стендап-комеди: шутка, может быть, не всем понятна, но рассказчик при этом делает такое лицо, что от смеха не удержаться. Правда, весь этот безумный мэшап, происходящий то ли на самом деле, то ли в воспаленном сознании писателя, приводит к здравой, но грустной мысли — что настоящее всегда кажется более серым и унылым, чем давние времена, очищенные историей от шелухи быта и увековеченные в череде анекдотов. К счастью, справиться с этим помогает тот факт, что провалиться от скуки в прошлое мечтал деятель любой эпохи — а на крайний случай всегда есть таблетка валиума.