Views Comments Previous Next Search
Золотые мозги: Что происходит в Российской академии наук, часть 3 — Индустрия на Look At Me

ИндустрияЗолотые мозги: Что происходит в Российской академии наук, часть 3

Учёные РАН рассказывают о секретах и проблемах российской науки

Золотые мозги: Что происходит в Российской академии наук, часть 3. Изображение № 1.

МАТЕРИАЛ ПОДГОТОВИЛ
Иван Сорокин

В конце июня о Российской академии наук, наконец, вспомнили — новость о том, что правительство собирается реформировать государственные академии наук и объединить три академии (РАН, РАМН и РАСН) в одну, восприняли в штыки не только российские и иностранные учёные, но и обыкновенные люди. 7 августа были утверждены поправки к спорному законопроекту. Заключительное слушание законопроекта в Думе назначено на осень, а пока о судьбе российской науки ведутся ожесточённые споры. Вчера, 27 августа, свою позицию озвучил антикоррупционер и кандидат в мэры Москвы Алексей Навальный: «Мне кажется, происходящее гораздо больше похоже на решение вопроса об управлении собственностью. Наведение, так сказать, "эффективного менеджмента". У этих отнимем и сами будем управлять». Мы поговорили с молодыми учёными о том, что происходит в РАН.

 

 

Как реформу пробуют
на Курчатовском институте

 Золотые мозги: Что происходит в Российской академии наук, часть 3. Изображение № 8.

Анонимный сотрудник

физик, 31 год

Положение дел в управлении Курчатовского института, в принципе, правомерно считать моделью для реформы РАН — с той оговоркой, что реформа в этом случае пройдёт по наиболее оптимистичному пути своего развития. Собственно, по аналогии с предполагаемой формой управления новой Академией в «Курчатнике» существует так называемое «Правление НИЦ», возглавляемое директором Ковальчуком, которое осуществляет финансово-хозяйственную деятельность, и отдельные научные центры, которые собственно отчитываются по своей деятельности Правлению. При этом отношения между Правлением и Научными центрами довольно натянутые — если исключить те центры, что созданы недавно по инициативе директора. Со стороны правления идёт постоянный прессинг с требованиями научных результатов, которые в понимании администраторов представляют собой только статьи в журналах, монографии и книги. Донести до «верхушки» специфику работы некоторых отраслей удалось далеко не сразу и с большими сложностями.

Запутанно дела обстоят и с распределением финансирования. В НИЦ КИ оно бывает двух типов: первый — это деньги, выделяемые непосредственно из бюджета РФ, которые контролируются Правлением и зачастую идут на осуществление ремонтных и строительных работ на территории Курчатовского института, закупки автомобилей и прочие вещи, не относящиеся к науке. Всё необходимое оборудование, как и основная часть зарплаты сотрудников, формируется из второго источника финансирования: прибыли отдельных Центров, полученной за счёт грантов и выполнения договоров со структурами Росатома. Эти договора заключаются непосредственно Центрами без особого участия Правления.

Золотые мозги: Что происходит в Российской академии наук, часть 3. Изображение № 9.

 

 Правление НИЦ Курчатовского института периодически претендует на то, чтобы заработанные центром деньги отнять

 

Золотые мозги: Что происходит в Российской академии наук, часть 3. Изображение № 10.

 Золотые мозги: Что происходит в Российской академии наук, часть 3. Изображение № 11.

В итоге мы имеем ситуацию, при которой отдельные Центры вынуждены кормить сами себя, а Правление НИЦ Курчатовского института не только не помогает им в этом, но и периодически претендует на то, чтобы заработанные центром деньги отнять, параллельно требуя формальных отчётов о получении научных результатов. То есть мой оптимистичный взгляд на реформу оправдан как раз тем, что работать всё-таки удаётся, несмотря на активные помехи со стороны людей, не совсем компетентных в управляемой ими науке.

Что касается личной репутации Ковальчука, то с этим сложно. Когда Михаила Валентиновича только назначили директором, к нему уже было предвзятое отношение: всё-таки до него директорами института были Курчатов и Александров — люди, по факту изменившие мировую энергетику. Помимо этого Ковальчук сохранял за собой пост директора Института Кристаллографии РАН и несколько других должностей, что порождало сомнения в том, что он готов посвятить себя «Курчатнику» целиком. Вместо того чтобы с этим предвзятым отношением бороться, директор его только усугубил: количество занимаемых им должностей только увеличилось (появились обязанности завкафедрой, место в попечительском совете в «Сколково» и так далее); он поставил на все управляющие должности своих людей, а также стал проводить непопулярную политику по смещению приоритетов от ядерных технологий к нанотехнологиям (при том, что ядерная энергетика, как и космонавтика, например, — одно из немногих конкурентноспособных научных направлений в России).

Почему он так сделал? Во-первых, Ковальчук — материаловед и в ядерной энергетике и физике понимает гораздо меньше, чем в материаловедении. Во-вторых, ядерные технологии — это довольно критичная вещь: любая ошибка расчётов может привести к тяжёлым последствиям. Поэтому практически все деньги, которые выделяются на них, идут непосредственно на научные разработки, в отличие от нанотехнологий, где под амбициозные проекты (за результат которых никто не несёт особой ответственности) выделяются чудовищно большие деньги непосредственно из бюджета.

Вернуться к содержанию

 

Что произойдёт с лабораториями
закрытых институтов

Золотые мозги: Что происходит в Российской академии наук, часть 3. Изображение № 12.

Анастасия Фокина

биолог, 30 лет

Институт биохимии
им. А. Н. Баха РАН (с 2011 г.)

диджей, коллекционер винила

В связи с реформой РАН некоторые научные институты могут быть признаны неэффективными, что грозит их расформированием. При этом сильные лаборатории планируется переводить в нетронутые, «эффективные» институты. Понятно, что если институт закрывается, лабораторию ждёт не только перевод, но и переезд на новое место. Естественно, что чиновники, спланировавшие реформу, не утруждали себя визуализацией того, чем перевод оборачивается на деле. В силу обстоятельств, пару лет назад лаборатории, в которой я работаю, пришлось пережить перевод и переезд в другой институт — теперь я понимаю, почему говорят, что переезд равноценен пожару.

Лаборатория – это, конечно, в первую очередь коллектив, команда людей. Но очевидно, что если просто привезти людей и посадить за стол в другом месте, науки не получится. Для работы лаборатории нужно оборудование. И вот пока лаборатория годами существует в одном институте, получает гранты, покупает то один, то другой прибор, нужный для работы, — значительная часть этих приборов ставятся на баланс (но вовсе не лаборатории, а института), и формально лаборатории приборы не принадлежат. С баланса оборудование так просто не снять, можно только списать нерабочее или совсем старое, но и тут его забрать формально нельзя: списанное оборудование должно утилизироваться. Поэтому людей перевести можно, а оборудование, которое лаборатория покупала, должно остаться. Нам повезло, на некоторые приборы институт с нами заключил договор об аренде. Без доброй воли дирекции мы не смогли бы забрать вообще ничего. Я совершенно не представляю, насколько такие проблемы с имуществом будут волновать этот специальный чиновничий аппарат, который создаётся министерством для управления недвижимостью и ЖКХ.

Золотые мозги: Что происходит в Российской академии наук, часть 3. Изображение № 13.

 

Если просто привезти людей и посадить за стол в другом месте, науки не получится.

 

Золотые мозги: Что происходит в Российской академии наук, часть 3. Изображение № 14.

 

Отмечу, что и сам переезд – это не просто сесть и поехать. Это означает месяцами приходить на работу и не ставить эксперименты, а паковать реактивы из шкафов, холодильников и морозилок, заворачивать посуду в бумажки, складывать в коробки. Каждой коробке мы давали уникальный номер и заносили в файл точный список того, что в коробку уложено, потому что иначе мы бы оказались на новом месте с несколькими сотнями одинаковых коробок, в которых лежит неизвестно что. Когда коробки были собраны, за счёт лаборатории арендовались грузовики, и мы все (от студента до заведующего лабораторией) дружно работали грузчиками. Закинуть в машину сотню коробок пластика не очень страшно, хотя и занимает много времени, а вот перетащить рассыпающуюся ультрацентрифугу или кельвинатор (холодильник на -70°С), в котором хранится дрожжевой музей, – это целое приключение.

После переезда ещё несколько недель ушло на то, чтобы все коробки заново перебрать и рассортировать так, чтобы оставить в комнатах самое нужное, а остальное оправить на хранение с учётом требований техники безопасности и температурных условий. А затем ещё несколько месяцев были потрачены на то, чтобы организовать работу: придумать, что куда поставить, как подключить. Простейшие процедуры, типа проведения реакции ферментативного гидролиза ДНК (что в норме занимает пару часов), отнимали минимум день, так как начинались с поиска пробирок, потом плашек, затем буферов и так далее. В общей сложности мы потеряли практически год работы. При том, что, естественно, за этот год нужно было отчитываться по грантам.

Вернуться к содержанию

 

Что думают о реформе
в Российской академии медицинских наук

 Золотые мозги: Что происходит в Российской академии наук, часть 3. Изображение № 15.

Анонимный сотрудник

врач, 25 лет

Среди моих знакомых молодых врачей тема объединения академий обсуждается вяло. Никто толком не знает, чем это чревато и как это всё дело на нас отразится. Однако присутствует смутное ощущение, что будет нехорошо. Поэтому среди молодёжи, ещё не получившей кандидатскую или докторскую степень, самое распространённое мнение такое: «Вот бы защититься до объединения, чтобы нас не зацепило». Никто не знает, что будет, но на всякий случай все боятся.

Перемены в организации РАМН нужны, чего уж там. Учреждения и исследования финансируются слабо, большинство зданий разваливаются на глазах, вся организация устаревшая, ригидная, расходование средств непрозрачное. Академия стремительно стареет — молодые врачи в систему РАМН идут неохотно. Мы ещё в институте узнаём, что ассистент–доцент–профессор — это восемь, шестнадцать и двадцать четыре тысячи рублей в месяц соответственно. Те, кто в первые лет пять после окончания института не ушли зарабатывать деньги в фармацевтические компании, предпочитают работу в городских больницах. Молодёжи интересней клиническая медицина, чем наука, да и возможность обрасти «своими» пациентами и иметь дополнительный заработок — здесь реальней, хотя это, извините, вне закона, можно и под суд пойти.

Золотые мозги: Что происходит в Российской академии наук, часть 3. Изображение № 16.

 

Среди моих знакомых молодых врачей тема объединения академий обсуждается вяло. Никто толком не знает, чем это чревато и как это всё дело на нас отразится.

 

Золотые мозги: Что происходит в Российской академии наук, часть 3. Изображение № 17.

 

Получить грант клиницисту под научную работу так сложно, что почти никто и не пытается. Тем более что отечественные гранты смешны в своих размерах, а иностранные перекрыли. А если зовут на международный конгресс представить свои научные результаты, то это осуществляется только за свой счёт. Одна только регистрация на таком конгрессе —  это очень приличная сумма для молодого учёного (в случае аспиранта, например, это шесть стипендий. Настоящую науку (а не только участие в исследованиях фармкомпаний) могут себе позволить немногие, жить-то надо. Я знаю только одного врача, ещё относящегося к категории молодых учёных, который делает серьёзную научную работу, и её ценность и новизна признаётся ведущими специалистами. При этом, его основное занятие – всё равно хирургическая практика.

Может быть, в науку не идут и потому, что в неё просто не верят. Копать свою собственную тему удаётся мало кому, клинические исследования подгоняют под запланированный результат, кандидатские и докторские зачастую нужны только для надписи на бейджике. Уровень науки со временем падает, хотя теоретически возможности и технологии растут. Кричать, что реформа академий развалит науку, не имеет смысла, всё уже развалено до нас.

Степень активности учёного определяется исключительно публикациями. Причём только в журналах с высоким импакт-фактором или находящихся в базе РИНЦ и так далее. А все эти индексы Хирша и условный расчёт печатных листов (что-то вроде оценки того, сколько на одного автора приходится сантиметров статьи) — дело, наверное, полезное, но разве это единственный реальный показатель научной ценности исследователя и его работы? Публикации в отечественных журналах уже никого не интересуют: подобных изданий с высоким импакт-фактором в клинической медицине почти нет — штуки три на всю страну. Ценятся только международные статьи, а среди моих друзей ходят страшные слухи, что одна лишь рецензия американского журнала на твою статью стоит 1000 долларов, и это без публикации. А без зарубежных публикаций нет научной деятельности, и глубина и новизна твоей работы никого не интересуют.

Управлять академией должны профессиональные управленцы. А решать, на что отправить средства, должен специально созданный комитет учёных, которые реально могут оценить, что нужно и перспективно, а что можно отодвинуть на второй план. Так ли это будет организовано после реформирования? Смогут ли нам предоставить прозрачную отчётную документацию о том, на что идут деньги от аренды помещений и территорий академий, или всё опять будет пропадать в чёрных дырах, как и сейчас? Улучшится ли финансирование учреждений? Будут ли помогать молодым учёным? Если нет, то зачем нам такие реформы?

Вернуться к содержанию

 

  

Рассказать друзьям
0 комментариевпожаловаться

Комментарии

Подписаться
Комментарии загружаются
чтобы можно было оставлять комментарии.