Views Comments Previous Next Search
«Если ты не родился художником, то ты им никогда не станешь» — Интервью на Look At Me

Интервью«Если ты не родился художником, то ты им никогда не станешь»

Художница Ольга Киселёва о том, как искусство помогает науке

Недавно в Москве в рамках совместной программы Polytech Science Art и института «Стрелка» свой новый перформанс представила художница Ольга Киселёва. Она занимается сайнс-артом и медиаартом, а также руководит Департаментом искусства и науки Университета Сорбонны. Look At Me поговорил с Ольгой о Кувейте, нефти, мыле, а также о том, чем искусство помогает науке.

   

художница

Ольга Киселёва

«Если ты не родился художником, то ты им никогда не станешь». Изображение № 3.

Нефть кончится через пару десятков лет. И что тогда будет? Всё уйдёт в песок

 

   

 

Мне рассказали, что вы недавно были в экспедиции.
Вы занимаетесь альпинизмом?

Альпинизм — это громкое слово. На самом деле я просто поднималась на вершину горы Олимп. Мне было интересно посмотреть, есть ли там боги и чем они занимаются. Они там по-прежнему есть, и их полно. Правда, у них какие-то передряги, и они оставили Грецию совсем без внимания. Понятно, почему: у них там перестройка, как и у всех. А альпинизмом я действительно занималась, на Эвересте, например.

А что за перформанс вы представили в Москве на Polytech Science Art?

Идея родилась несколько месяцев назад, когда меня пригласили в Кувейт читать лекцию о нанотехнологиях в искусстве. Я заведую кафедрой искусства и науки в Сорбонне, сама работаю с точными науками, в том числе и с нанотехнологиями: несколько лет назад на Московской биеннале показывали мою световую скульптуру, созданную с использованием этого метода. Кувейт меня шокировал. Я никогда не была в странах Персидского залива и думала, что увижу верблюдов, бедуинов и песок. Ладно, песок я действительно увидела. Но из него торчали огромные небоскрёбы в количестве, как в Нью-Йорке или Гонконге. Но там небоскрёбы встроены в городское пространство: есть улицы, есть жизнь. В Кувейте этого нет. Ты выходишь из небоскрёба, к которому подведена автострада, садишься в какой-нибудь «лэнд крузер» или что-то такое же огромное и уезжаешь на нём в другой небоскрёб. А если ты пытаешься пойти пешком, то просто проваливаешься в песок.

То есть это нельзя назвать городским пространством?

Это какое-то виртуальное искусственное пространство. Гулять там негде: я была в Кувейте в ноябре, и там было 35 градусов в тени, а летом температура достигает 50 градусов. Поэтому жизнь проходит в моллах. Даже небо в них искусственное, и сделано оно из пластиковых куполов, а под ними размещены аллеи. Меня сразу повезли в такой молл, как в Москве меня сразу повезли бы в Кремль или Третьяковскую галерею, а в Париже — в Лувр или к Эйфелевой башне. Там же они с помощью молла пытаются показать прогресс, богатство и достижения страны. И этот молл — сборище копий торговых улиц разных городов вроде Пятой авеню и Елисейских полей. По этим улицам ходят мужчины в белых одеждах в пол и женщины в чёрных никабах. И они бесконечно что-то покупают, просто доставляя себе удовольствие потреблением. Непонятно для чего: дома они ходят всё в той же одежде. Хотя они покупают деликатесы вроде фуа-гра или шампанского, они их не едят, предпочитая местную еду.

Где показывали работы Ольги Киселёвой

  Государственный центр современного искусства (Москва)

  Музей современного искусства (Париж)

  Русский музей (Санкт-Петербург)

  KIASMA (Хельсинки)

  Музей королевы Софии (Мадрид)

  Центр Жоржа Помпиду (Париж)

  Музей современного искусства (Бордо)

  Музей графического искусства
Матида (Токио)

  Институт искусств (Чикаго)

 

«Двойная жизнь»

«Если ты не родился художником, то ты им никогда не станешь». Изображение № 4.

«Если ты не родился художником, то ты им никогда не станешь». Изображение № 5.

 

Видеоинсталляция «Двойная жизнь» состоит из нескольких видеодиптихов, каждый из которых посвящён одному герою. Все участники ведут двойную жизнь: студент факультета истории искусства вынужден работать в фастфуде, художник работает кассиром в супермаркете и так далее. На одном экране показано, как герой снимает свою творческую жизнь. На втором он занимается тем, что помогает ему выжить. Выходит доказательство отчуждения людей от собственного труда из-за того, что работу не всегда выбирают по собственной воле.

 

 

В итоге Кувейт похож на карточный домик: чувствуется, что была некая страна и некий народ с неким укладом жизни — и вдруг появилась нефть и много денег. И жители страны решили, что теперь они должны потреблять, как самые богатые люди в мире, скопировали ненужные им улицы из папье-маше, накупили бесполезных в их условиях товаров и построили неудобные и никчёмные небоскрёбы. И радуются этому. Хотя чем тут гордиться? Нефть кончится через пару десятков лет. И что тогда будет? Всё уйдёт в песок.

Эта ситуация заставила меня почувствовать, насколько наша цивилизация экономически и идеологически связана с нефтью. Конечно, в России всё не уйдёт в песок, когда нефть кончится. У нас есть другие виды производства, другая культура. Но сильные изменения будут: не только экономические, но и структурные, как в мировом, так и в локальном масштабе.

Я люблю обсуждать всё с учёными, и я рассказала своим коллегам-учёным, что я почувствовала в Кувейте. На что нанохимики, которые профессионально думают не об изменениях в обществе, а о более узких проблемах, рассказали мне, что их лаборатория уже много лет работает над нефтезамещением в продуктах повседневного пользования. Ведь всё пластмассовое сделано из нефти, и, например, все моющие средства — тоже. Они показали мне, что происходит с мылом разного типа, когда оно опускается в воду. Один образец был сделан по обычной технологии — то есть с использованием нефтепродуктов, а второй — из биологических компонентов.

Когда мы опускаем в воду мыло, сделанное из нефти, молекулы, из которых оно состоит, — гидрофильные и гидрофобные — собираются в нечто вроде кучек. Внутри них — гидрофобные молекулы, которые абсолютно пассивны и не взаимодействуют с водой. Они вообще не играют никакой роли. Вокруг них собираются гидрофильные молекулы, активные, взаимодействующие с водой и выполняющие роль чистящего средства. Это можно сравнить с кувейтским обществом. Одетые в чёрное, пассивные женщины и активная часть общества — мужчины в белом. Но в Кувейте своя идеология, это мусульманская страна. В западном обществе это касается мужчин и женщин несколько в меньшей степени, но у нас всё равно есть активные и пассивные группы людей. Причём последние становятся такими не по своей воле. Просто общество устроено так, что у одних есть возможность быть активными и циркулировать в нём, а у других — нет. Виной тому — экономические, политические, географические, социальные и другие проблемы. Так что эта картинка действительно похожа на современное общество, пусть на Западе это не так спектакулярно, как в Кувейте.

Если взять мыло из биологических продуктов, там оказывается три типа молекул. Это гидрофильные, гидрофобные молекулы и ещё один тип, который безразличен к воде. Молекулы тоже собираются в группы, но в них они чередуются между собой. Все типы молекул в итоге контактируют с водой и внешним миром, все — активны. Все три типа играют собственную важную роль. Если сравнить этот образ с обществом, то получается более сложное, более демократичное и уравновешенное общество.

«Если ты не родился художником, то ты им никогда не станешь». Изображение № 7.

Если, чтобы ответить на вопрос, мне нужна помощь лаборатории, я обращаюсь к ней

 

   

 

Я подумала, что, может быть, можно построить такую утопию и постараться сконфигурировать то общество, которое заменит сегодняшнее, когда углеродное сырьё заменят другими типами. И именно об этом перформанс, над которым мы начали работать. Это был только первый опыт, работа будет продолжаться. В нём участвовали музыкант и композитор Алексей Епишев и хореограф Юлия Чекмас. Алексей создал три звука — для каждого типа молекул из нового вещества, то есть для каждого типа людей нового общества. Юля отобрала перформеров — их было около 20, и это были и танцоры, и актёры, и те, кто никогда не танцевал. Сначала мы определяли каждого участника по одному из трёх типов в соответствии со звуковым рядом. Потом разработали характерные танцевальные движения. Мы попросили участников самим сделать предложения для каждого типа и потом составили из этого картину мира. В этот коллективный процесс каждый привнёс свои компетенции, чувство, тело и ум. Перформанс называется «Самоорганизация», потому что демократическое общество должно уметь самоорганизовываться. И то, что мы сделали в перформансе — это и есть самоорганизация. Несмотря на присутствие квалифицированных руководителей, каждый участник имел право голоса, каждый полностью выразил свои ощущения и позицию в мире. И всё это сложилось в очень гармоничную картину. Так что я считаю, что самоорганизация возможна.

А вы не боялись, что люди, которые живут в закрытом обществе, будут неловко себя вести?

Конечно, боялись. И участники тоже боялись. В конце перформанса мы сели в кружок, и каждый сказал, что думает о проделанной работе. Первое, что мы услышали — как удивительно, что всё получилось. Как удивительно, что получилось в Москве, в августе, в воскресенье. Что все пришли, что у всех был энтузиазм, все почувствовали свободу и гармонию. А на самом деле это не так уж и удивительно, потому что «Коллективные действия» (Московская художественная группа, которая занималась перформансом. Основана в 1976 году Андреем Монастырским. — Прим. ред.) — это всё-таки московский термин. Так что в Москве есть такая энергия и такая свобода.

А с учёными из каких ещё областей вы сотрудничаете?

Я не думаю, что художник должен говорить, что он работает только с физиками или только с химиками. Он работает над какими-то проблемами, будь они художественными, общественными или политическими. Я работаю с учёными не потому, что у меня такая жизненная позиция, а потому, что очень часто, когда у меня возникает какой-то вопрос, у меня как у художника не хватает компетенции, чтобы ответить на него. Например, проект «Самоорганизация» получился совершенно стихийно. Я почувствовала, что с обществом что-то не так и с этим нужно что-то сделать. И учёные подсказали мне ответ, показав химические опыты. А вообще у меня были и другие проекты. Я довольно много работаю с биологами и биотехнологами над проектами по сохранению и воссозданию исчезающих видов. Иногда я работаю с физиками и астрономами. Если, чтобы ответить на вопрос, мне нужна помощь лаборатории, я обращаюсь к ней. И, как правило, научные лаборатории с большим удовольствием сотрудничают с художниками. А сейчас, поскольку я довольно известна в этой области, всё чаще и чаще происходит наоборот — ко мне обращаются научные лаборатории и спрашивают, не хочу ли я поучаствовать в их проекте.

Кто ещё приезжал
на Polytech Science Art

  Михал Бжезинский (Польша)

  Але де ла Пуэнте (Мексика)

  Питер Кирн (США)

  Мико Рекс (Мексика)

  Паскаль Полье-Грин (Бельгия)

  Николя Мегре (Франция)

  Валентина Вукшич (Швейцария)

  Габриэль Сьюшер (Франция)

 

«Наше время»

«Если ты не родился художником, то ты им никогда не станешь». Изображение № 8.

 

Интерактивная инсталляция «Наше время» рассматривает проблемы универсализации восприятия времени в современном обществе и его несоответствии личному ощущению времени. Работа состояла из часов и устройства, которое при контакте с телом человека определяло его тонус и в зависимости от этого ускоряло или замедляло ход времени на часах. Когда «Наше время» показали на Первой Уральской индустриальной биеннале на проходной завода Уралмаш, рабочие, приходившие на смену, ещё и получали советы на бегущей строке: им говорили либо мобилизоваться, либо расслабиться.

 

 

Искусство вообще может помочь науке?

Конечно. Научные лаборатории обращаются ко мне по двум причинам. Во-первых, иногда учёные работают или над очень абстрактными, или над очень узкими темами, и художник нужен им, чтобы взглянуть на вопрос с другой стороны. Например, я работала с лабораторией в Екатеринбурге, которая занимается нанотехологиями. Эти физики работают на военный комплекс. Благодаря совместной работе они нашли своему проекту применение уже в общечеловеческом плане, в повседневной жизни людей, о чём они, может, и не подумали бы, продолжай они работать с военными. К сожалению, это часто бывает с учёными. А военные технологии, хоть они и настроены на убийство, на самом деле, можно использовать и для созидательных целей.

Во-вторых, учёные ищут помощи с точки зрения коммуникации и введения проекта в общество. Например, ко мне обратилась израильская лаборатория, которая выводит исчезнувший вид дерева по заказу религиозных организаций страны. Они обнаружили, что у него много интересных свойств. Но так как это дерево священное для Израиля, религиозные инстанции хотели, чтобы дерево вывели только для того, чтобы использовать его в храме, который пытаются возродить на Храмовой горе. Учёные спорят с религиозными организациями, потому что считают, что проект не может быть ограничен только храмом. Они обратились к нашей лаборатории в Сорбонне, чтобы найти другие возможности интегрировать результаты исследования в общество, освободить его от религиозных коннотаций. Они попросили не только другой взгляд, но и практическую помощь.

То есть каждой лаборатории теперь нужен художник?

Да. Я считаю, что давно нужен. Но не все лаборатории это поняли.

А сайнс-арт помогает размывать границы между знаниями в разных дисциплинах или, наоборот, даёт почувствовать их ещё сильнее?

Я считаю, что граница между дисциплинами проходит не там. Мы можем обмениваться знаниями, информацией, методологией, но от этого наука не перестаёт быть наукой, а искусство — искусством. У нас разные цели. Вот где проходит граница: для меня важно, чтобы проект показали на Венецианской биеннале и он получил какой-то резонанс в интеллектуальном мире. Для учёного важно, чтобы проект внедрили в производство и получился законченный продукт. Если мы друг друга уважаем и не мешаем каждому достичь своей цели в проекте, то результат будет положительным.

 

(In)visible

«Если ты не родился художником, то ты им никогда не станешь». Изображение № 10.

«Если ты не родился художником, то ты им никогда не станешь». Изображение № 11.

 

Фотопроект (In)visible посвящён глобальной волне протестов, которые по разным причинам прошли по всему миру в первой половине 2010-х. Ольга Киселёва собрала несколько десятков фотографий демонстраций из разных стран и стёрла надписи с плакатов и транспарантов протестующих. Так, в центре внимания оказались не конкретные требования, которые в каждом случае разные, а общие для всех чувство единства и энергия протеста.

 

 

Вы ведь преподаёте?

Да, я профессор Сорбонны.

Как вы думаете, зачем сейчас люди идут изучать искусство? Можно ли научиться быть художником?

Конечно, а зачем раньше люди шли изучать искусство?

Ну, это было как-то связано с навыками, техникой. А сейчас зачем? Тоже за каким-то новым типом навыков?

Я не считаю, что что-то изменилось. Художник — это прежде всего состояние ума. Художником нужно родиться. Если ты родился им, то ты уже не можешь быть никем другим. А если ты художником не родился, то ты им никогда не станешь. И если тебе пришлось им родиться, то тогда, конечно, лучше стать профессионалом, владеть методами, навыками и технологиями. И поэтому лучше — учиться.

И практике тоже?

Да. Это то же, что и с языком. Если ты родился русским, то ты говоришь по-русски. Но тебе всё равно приходится учить грамматику и орфографию, чтобы грамотно писать, говорить и читать. Так же и с искусством.

А почему вы в своей работе пришли к интерактивности?

Я окончила Мухинское училище и занималась живописью. Мне это очень нравилось, но смущало чувство, что живопись — очень элитарное искусство. Либо ты делаешь плохую живопись и рисуешь красивые картинки, которые всем понятны и всем нравятся, либо ты действительно занимаешься живописью и решаешь её вопросы, которые нужно решать в XXI веке, но тогда твоё искусство понимает только тот, кто изучал историю искусства, в том числе современного. А всё потому, что язык живописи нужно изучать, как любой иностранный язык. Язык интерактивного искусства проще. Тут есть два момента.

Во-первых, общение со зрителем происходит через технику: экран, телефон, телевизор. Это вещи, с которыми мы, в отличие от живописи, постоянно встречаемся, и потому хорошо понимаем их язык. Во-вторых, когда работа интерактивна, то зритель переходит в позицию собеседника. Ему задают вопрос и от него требуют ответа. Ответом может быть действие: куда-то пойти, нажать на кнопку. Но, чтобы совершить это простое или сложное действие, нужно понять, что от тебя хотят, понять произведение. Поэтому интерактивное искусство и медиаискусство — самое демократичное в мире. Поскольку я занимаюсь социальными и политическими проблемами, для меня важно, чтобы как можно больше зрителей понимали мои работы.

 

Рассказать друзьям
10 комментариевпожаловаться

Комментарии

Подписаться
Комментарии загружаются
чтобы можно было оставлять комментарии.