Views Comments Previous Next Search
Как обойти цензуру,
если ты журналист: Опыт
Павла Гутионтова — Март 2014 на Look At Me

Март 2014Как обойти цензуру,
если ты журналист: Опыт
Павла Гутионтова

«О больших людях вообще ничего нельзя было писать»

Как обойти цензуру,
если ты журналист: Опыт
Павла Гутионтова. Изображение № 2.

фотографии
Сергей Иванютин

Неожиданное увольнение главного редактора Lenta.Ru Галины Тимченко, закрытие блогов оппозиционного политика Алексея Навального Роскомнадзором, изъятие телеканала «Дождь» из пакетов кабельного телевидения, расфомирование информационного агентства РИА Новости и назначение Дмитрия Киселева руководителем нового новостного российского агентства на замену РИА — все это заставило общественность всерьез заговорить о наступлении «советского времени», по крайней мере в журналистике.

Альберт Плутник, Павел Гутионтов, Игорь Свинаренко — каждый из них равен себе, мощи своего пера, и даже назначенное место встречи словно продолжает их образы, синкретичные месту. Гутионтов, секретарь Союза Журналистов России, встретил меня в доме СЖР, в комнате, где всё свидетельствует о необычайной занятости, погруженности хозяина в дело всей жизни. Плутник — пригласил в рабочий кабинет у себя дома, и легко представить, как, находясь в нем, знаменитый «известинец» писал свои точные, глубокомысленные статьи и литературные очерки. Свинаренко, соавтор эпохального трехтомника «Ящик водки», предложил встретиться в ресторане, — как не оценить ироничность этого жеста.

В общем, рядом с такими величинами, благодаря которым советская — и российская — журналистика имеет лицо и право журналистикой называться, мне остается только трепетать и жевать бумагу. Свинаренко в конце беседы предостерег, что сейчас наступит «веселое» времечко — и не лучше ли мне «отсидеться», заняться чем-то другим? Собственно, с целью узнать, как поступать в случае «закручивания гаек», и была затеяна эта статья: мы обратились к тем, кто осмелился писать острые, проблемные тексты в условиях жесточайшей советской цензуры.

Готовясь к интервью с такими героями — лауреатами премий, большими журналистами, писателями — важно понимать номинальность своего авторства. Присоседиться, оказаться в хорошей компании я позволяю себе лишь по той причине, что ценность историй, с которыми читателю предстоит ознакомиться, велика и несомненна. Возможно, именно сейчас, когда ограничение свободы слова кажется все более вероятным, необходимо знать, как оставаться верным себе, профессиональному долгу, как обходить подводные камни цензуры и говорить о важном.

  

Павел Гутионтов

1970–1975, «Московский комсомолец»
1975–1985, «Комсомольская правда»
1985–1987, «Советская Россия»
1987–1991, «Известия»

Указаны места работы в советское время

Как обойти цензуру,
если ты журналист: Опыт
Павла Гутионтова. Изображение № 3.

Как обойти цензуру,
если ты журналист: Опыт
Павла Гутионтова. Изображение № 4.

О больших людях вообще ничего нельзя
было писать — случаи, когда о них писали,
до Горбачёва, можно пересчитать
на пальцах двух рук

Как обойти цензуру,
если ты журналист: Опыт
Павла Гутионтова. Изображение № 5.

  

 

За что могли уволить

Считается, что журналист всегда очень сильно рисковал, когда писал острые, сильные материалы. Но я, например, не помню случая, чтобы написавший такой материал журналист был бы за это уволен. Если он ошибся, перепутал инициалы секретаря обкома, цифру перепутал — ноль пропустил, факт какой-нибудь исказил, тогда врежут и даже действительно выгонят. А за всё остальное ответит начальник. Начальника, да, увольняли. Слава доставалась журналисту, а шишки летели в редактора. 

В той же «КП» в середине 60-х был опубликован великий материал Аркадия Сахнина (был такой писатель, журналист) о китобойной флотилии «Слава», капитан-директором которого был Герой Социалистического Труда знаменитый Соляник, личный друг Подгорного, члена Политбюро, Председателя Президиума Верховного Совета СССР. То, что творилось на этой китобойной флотилии, пером не описать: сплошные преступления, кражи, убийства — всё, что можно представить, весь набор. И Сахнин об этом написал. В прессе не мог никто с Соляником совладать — а Сахнин смог. Материал напечатали.

Грянул немыслимый скандал, дело обсуждалось аж на  секретариате ЦК. Главного редактора Воронова на 20 лет отправили собственным корреспондентом «Правды» в ГДР, он досидел там до середины перестройки. Секретаря парткома газеты Кима Костенко выбросили в газету «Советская культура» на какую-то слабенькую должность. Зато Соляника уволили, и это была великая победа.

 

Как можно было «обмануть» цензуру

Случайность

1983 год, я работал в «Комсомолке». И пришла анонимная телеграмма о том, что в Горловке Донецкой области два дня подряд группа школьников от 13 до 14 лет приходила во внутренний двор шахты Кочегарка, находили отдыхавших там бомжей и забивали их насмерть. Убили двоих. А уголовного дела по этому поводу не возбуждено. Я позвонил своему товарищу, он тогда был начальником управления в МВД Союза, очень интеллигентный генерал, умница, ему рассказал о телеграмме. Он сказал: «Ты знаешь, у нас может быть все что угодно, но чтобы скрыли два убийства и в сводку не поставили, невозможно. Выбрасывай телеграмму». А через 40 минут перезванивает: «Ты будешь смеяться, но я проверил — было. Давай так: я туда пошлю свою комиссию сейчас, а ты вылетай в командировку не раньше, чем через неделю. Во-первых, тебя там встретят нормально, во-вторых, всё тебе покажут — если ты приедешь сам, ничего этого не будет, говорить никто не станет». 

 

И меня действительно встретил перепуганный начальник местной милиции, генерал. Отвёз в эту самую Горловку, я всё посмотрел и написал материал об этом. Дело не в том, что кто-то скрыл эти два убийства — сама атмосфера страшная. Эти мальчики в пионерских галстучках, чистенькие, хорошенькие — и общий настрой в городе, что «из-за этих бомжей, из-за этих прощелыг хорошие ребята страдают». Ну убили и убили — этих и надо было убивать, город чище будет. А дети страдают. Материал поставили в номер. И уже около девяти вечера вызывает меня цензор и говорит, что на этот материал нужна виза МВД. А я был завотделом науки, постоянно общался с цензурой, у нас были нормальные человеческие отношения. И говорю цензору: у меня устное разрешение замминистра Шилова. И цензор велел мне написать своей рукой, что есть разрешение, — и на полосе я пишу: «Имеется устное разрешение замминистра Внутренних дел И. Шилова» — и ставлю подпись. 

Не знаю, что на меня тогда нашло. Во-первых, совершенно ясно, что если возникнет скандал, то абсолютно точно я вылечу впереди собственного визга, во-вторых, подвожу человека, этого самого цензора, потому что он не имел никакого права брать мои личные расписки. Никакой материал такого не стоит — будто мало материалов у меня до этого снимали! На следующий день прихожу на работу, и часов в 11 мне звонит мой «крот» из МВД и говорит: «Поздравляю, министр прочитал твой материал и прямо на газете написал — разобраться и всех «этих» к такой-то и такой-то матери уволить, отправить личную комиссию министра туда и так далее». Случайно «попало», но мог бы текст и не понравиться министру, не «попасть». Мы тогда с вами бы сегодня не беседовали.

 

Сослаться на того, кто главнее в партии

Другая история, которая мне очень нравится, произошла с Валерием Аграновским в той же «Комсомольской правде». В то время всё, что касалось Средней Азии, очень тяжело проходило: в Узбекистане главным начальником был кандидат в члены Политбюро Рашидов, и он очень внимательно и ревниво следил, чтобы ничего плохого про его республику в прессу не попадало. Аграновский выезжал в Узбекистан по кляузному делу, там были замешаны местные начальники, которые наваляли выше крыши всякого добра. И вот, собрал Валерий материал, приехал в Москву и сразу же к главному редактору — тогда им был Панкин.

 

  

 

Как обойти цензуру,
если ты журналист: Опыт
Павла Гутионтова. Изображение № 6.

У каждого цензора в сейфе всегда лежала толстая книга, где были написаны все слова, которые можно употреблять

Как обойти цензуру,
если ты журналист: Опыт
Павла Гутионтова. Изображение № 7.

 

  

 

 

Пришёл и говорит: «Боря, имей в виду, что меня в конце командировки вызвал Рашидов и сказал «спасибо», вы сделали замечательную работу, теперь спокойно возвращайтесь, мы сами разберёмся. Он тебе будет звонить наверняка». И тут же, при нём — такая драматургия! — раздаётся звонок по телефону. Звонит Рашидов и говорит: «У нас был специальный корреспондент Аграновский, провёл хорошую работу, принёс пользу республике, передайте ему от меня большую благодарность и можете больше ни о чём не волноваться». То есть никакого материала публиковать нельзя. Панкин поблагодарил Рашидова, попрощался, сел за стол и написал на материале: «В номер». Аграновский вскричал: «Боря, ты что делаешь?!» А тот: «Всё очень просто — он мне позвонил и попросил материал не печатать». А я его на следующий день печатаю — что это означает? Значит, с кем-то посоветовался, кто важней него. Проверить он этого не может — не будет звонить ни Суслову, ни Брежневу». И проскочило — материал напечатали без вредных последствий. 

 

С разрешения ЦК КПСС

Ни один из материалов, что мы писали, вне зависимости от того, печатали его или нет, не подрывал каких-то краеугольных камней и основ. В той же «Комсомольской правде» нельзя было в критическом материале упомянуть даже инструктора райкома партии — потому что это Партия. Писали: «Работник одной авторитетной организации сказал мне... думаю, он не совсем прав». Потому что нельзя было своими грязными руками лезть в святое дело, которое делает партия. О больших людях вообще ничего нельзя было писать — случаи, когда писали о больших людях, до Горбачёва, можно пересчитать на пальцах двух рук. И это все было несанкционировано.

Скажем, Володя Прокушев, спецкор по Башкортостану, написал материал против первого секретаря обкома партии. Он тайно передал этот материал из Уфы в Москву, ему позвонили и сказали, что ставят материал, и он выбирался из Уфы в багажнике машины. Но это было такое исключение…

 

Написать мировоззренческий материал

У каждого цензора в сейфе всегда лежала толстая книга, где были написаны все слова, которые можно употреблять: все советские заводы и фабрики, например. Вот есть завод ЗИЛ — открывает цензор книгу, проверяет — есть такой завод, и ставит галочку. Того, что не было в книге, цензор вычёркивал. В этом смысле простая работа у цензора была. Всё, что касается катастроф, преступности, экономики, спорта, всё можно было писать — пожалуйста. Но только с разрешения соответствующей организации. А вся трактовка журналиста — под ответственность главного редактора, который мог разрешить материал вопреки пожеланиям цензора. Несанкционированно написать было невозможно. И не потому что включался сам механизм цензуры — этого не допустил бы редактор.

В начале 80-х Инна Руденко опубликовала один из лучших материалов в нашей прессе. Он назывался «Долг»: в нём рассказывалось о парне, который вернулся из Афганистана в свой Волгоград, откуда призывался, без обеих ног. А жил он с матерью в хрущёвке и попросил дорогую советскую власть поменять квартиру с 3-го этажа на 1-й, потому что он не может даже на улицу выйти. А ему, естественно, говорят — пошёл ты, не мы тебя в Афганистан посылали. Написать об этом, конечно же, было невозможно: в той самой цензорской книге было ясно сказано, что нельзя писать о раненых и  убитых, потому что официально наши войска там не воевали, а всего лишь охраняли объекты.

Руденко написала об этом парне огромный, серьёзный материал, где по полной программе говорилось о мере ответственности страны, которая посылает своих сыновей, исходя из специальных представлений о прекрасном. Не самый смелый редактор был Селезнёв, он потом станет спикером Госдумы, но почему-то подписал материал, и его напечатали. И вот наутро Инне звонит Севрук, замзавотдела ЦК КПСС, который курировал прессу (один из злых гениев тогдашней журналистики). И кричит, не здороваясь: «Ну вот что, Инна. Молодец, сама себе путь выбрала. Допрыгалась. Всё, хватит», — и швыряет трубку. Через полтора часа перезванивает: «Инночка, дорогая, я тебя поздравляю! Это выдающееся произведение, это блистательная работа!..» Потому что, когда тогдашнему генсеку Черненко принесли материал, тот материал неожиданно похвалил. Хотя совершенно ясно, что материал был  об убогости нашего существования, нашей народной нравственности, нашей идеологии и философии, о спекуляции на тех высоких понятиях, на которых спекулируют до сих пор... Не думаю, что сегодня можно было бы опубликовать такой материал. Вряд ли бы. Сказали бы, что материал не отвечает требованиям современной газеты.

 

  

 

Как обойти цензуру,
если ты журналист: Опыт
Павла Гутионтова. Изображение № 8.

Мой друг в любом репортаже первый
и последний абзацы обязательно
писал стихами

Как обойти цензуру,
если ты журналист: Опыт
Павла Гутионтова. Изображение № 9.

 

  

 

 

Об авторитетах и мастерстве

У меня был друг, с которым мы работали в «Московском комсомольце», а потом и в «Комсомольской правде», феерически талантливый парень, так он в любом репортаже первый и последний абзацы обязательно писал стихами, в рифму, но в строчку. Такая была его «фишка». Никто из читателей, правда, этого, как мне кажется, не замечал, даже начальники иногда пытались текст править, и ритм пропадал, и рифма… А Довлатов Сергей Донатович однажды написал, что его принцип таков, чтобы ни в одной фразе не было двух слов, начинающихся с одной буквы. Я потом специально смотрел — и действительно, он это как-то выдерживал. Смысла в этом никакого, на качество материала это тоже не влияло — Пушкин и Набоков этим не озабочивались, а Довлатов вот озаботился. Никто в мире этого, опять же, не замечал (если бы он не рассказал, никто бы и не заметил), но это заставляло Довлатова подбирать слова, искать синонимы, выстраивать фразы. Это затрудняло работу и, таким образом, все-таки приносило автору пользу.

Всячески затруднять свою работу над словом меня тоже учили – с самого начала, с «Московского комсомольца», где я работал с семнадцати  лет, сразу после школы. Меня тогда легко было учить: все были значительно старше, я смотрел на всех открыв рот, все казались ужасно старыми и умными: мой первый начальник поэт Саша Аронов был 34-летний, уже древний старик, — я удивлялся, что он вообще передвигался. Рядом работал Юрий Максимович Некрасов, его ровесник, — он сбежал из прокуратуры в газету, блестящий журналист, Юра Альперович, завотделом науки, — в последние сорок лет он существует в качестве Юрия Дружникова, знаменитого профессора, писателя, в Канаде живёт. И еще был десяток людей в том маленьком «МК». В «КП», куда я пришёл потом, вообще был звёздный коллектив: Инна Руденко, Юра Рост, Слава Голованов, Василий Михайлович Песков, Витя Липатов, Валерий Аграновский… — очень хотелось, чтобы они тебя заметили, значит, нужно было постоянно стараться сделать что-то выдающееся, выпендриться. Ведь прежде всего заметки пишутся не для 10-миллионной аудитории, если работаешь в «Комсомолке», и не для двадцати четырех тысяч читателей  тогдашнего «МК», а для узкого круга знакомых и друзей, для девушек, которые на тебя смотрят и тобой восхищаются — умом твоим, талантом, смелостью и принципиальностью. Это единственный стимул. И вот это подогревало постоянно.

 

Тогда постоянно возникали ударные политические кампании, типа заклеймления «литературного власовца» Солженицына, или с Сахаровым, или постоянное противодействие американскому империализму, как сейчас, — эту работу ведь должен был кто-то делать. Этим занимались не все — не потому что кто-то был героем, а кто-то нет, а потому что начальники понимали очень хорошо, кому можно доверить эту работу, кто на это пойдёт, а кто нет. Потому что можно было вызвать ту же Инну Павловну Руденко и попросить её своим золотым пером написать о Солженицыне три страницы текста. И тут есть варианты — она могла сказать: «А пошёл бы ты!» И что делать? Увольнять Инну Павловну Руденко, лучше которой никто в газете не пишет вообще, и это всем ясно? А если она ещё согласится написать — и напишет такое, что нельзя напечатать: вроде как она его осуждает, а на самом деле захваливает. И что делать с этим? Одна головная боль. А ведь есть люди, которые рады и сами написать об этом, уже копытом бьют, всё уже заранее готово. Поэтому вот такими делами и занимались совершенно определённые люди в любой газете, и в моих любимых «Известиях» в том числе.

«КП» была очень высокомерная газета — все вроде бы на «ты», но так пройдут мимо тебя и не заметят. Когда я взял к себе на работу товарища по «Комсомольцу», я посадил его в свой кабинет и уехал в командировку. Когда вернулся, он мне сказал в изумлении: «Знаешь, коллективчик тот ещё: заходят люди, проводят глазами по кабинету и со словами «Так, тут никого нет!» — уходят». То есть они его просто не замечали. Там надо было каким-то образом себя утвердить, добиться чего-то — и это можно было сделать только своими материалами.

 

О журналистике сегодня и вчера

Самое редкоупотребимое, самое непопулярное слово в советской печати было «вчера». «Вчера» ничего не происходило — мог выступить Брежнев, и могли сыграть в футбол. Больше «вчера» ничего не происходило. Самый убогий отдел любой редакции был отдел информации — там делали материалы «на затычку», самая ничтожная работа была. Потому что у нас, как говорил Владимир Ильич Ленин: «Печать — это не только коллективный пропагандист и коллективный агитатор, но и коллективный организатор». А что она должна ещё и кого-то информировать, об этом даже и речи не было.

И вообще, журналист приезжал не заметку написать — он должен был изменить жизнь, исправить ситуацию. Если ты приехал и ничего не исправил, ты плохой журналист.

 

Рассказать друзьям
1 комментарийпожаловаться

Комментарии

Подписаться
Комментарии загружаются
чтобы можно было оставлять комментарии.